1.1.4. Первый научный руководитель.

- С тех пор много воды утекло, - сказал Юрий Александрович, глядя в окно на голые яблони сада. – Вон уж скоро двадцать первый год наступит, и, видимо, как обычно без снега.
- Удивительная вещь эта газонная трава, до декабря зеленая, какая стойкость, - поддержал я разговор о настоящем, подходя к большому окну с низким подоконником, за которым был яблоневый сад с зеленым газоном.
- Насколько мне помнится, вы тогда работали над первой диссертацией, - вернулся в прошлое Юрий Александрович. – И она должна была заложить основы технологии предвидения будущего. Что мешало вам тогда, и понимали ли вы, что можете отстать в своих разработках от зарубежных ученых?
- Вполне понимал. Мало того, я предвидел, что китайские специалисты в более благоприятной ситуации, - ответил я.
- Вот как? Вы мне об этом не рассказывали, - неискренне удивился Юрий Александрович, садясь в кресло.
Иллюстрация С.А.Кравченко о предвидении развития метода предвосхищения– Они всегда были погружены в ментальность такой культуры, которая пронизана духом Книги Перемен, И-цзин. К этому прибавилась живая практика оракулов Тибета,  имевших тогда государственный статус. Им не надо было менять среду, в которой они творили. Все вокруг них было пропитано предвестниками будущего, только научись собирать и обобщать. Как только я проникся темой технологии интуитивного предвидения будущего, вероятная перспектива ее создания  предстала предо мной в виде двух развернутых сценариев. В первом, я тащил большую яхту словно бурлак. Но яхту я тащил по льду. Вернее, я шел по льду, а яхта плыла, рассекая лед. На ней сидели улыбающиеся люди, которых я не знаю. Я также видел, что буду рассказывать в будущем кому-то об этой тяжелой работе, и радоваться тому, что я ее сделал. Сценарий сновидения говорил мне, что я продвину технологию предвидения, и потом буду говорить о невероятном усилии в прошлом.

- Настоящая беседа и есть исполнение того предвидения? – спросил Юрий Александрович.
- Вероятно, что да. Но был и другой сценарий, предвосхищающий будущее мира, и непосредственно вариант технологии предвидения, где я увидел возникновение технологии в Китае как военной технологии, технологии воинствующей, технологии, которую уже сложно перевоспитать, так как она изначально возникла воином. Почему в Китае? Их отношения к будущему было всегда иным, нежели в России, или других странах запада. Феномены отдельных провидцев, таких, например, как Нострадамус, Авель, Ванга, Кейси, Мессинг, тогда находились за пределами научного мышления. Если бы мы хотели выйти в лидеры по разработке технологии предвидения, то мы должны были бы развивать направление, заданное той моей первой монографией по взаимодействию со временем.
- В самом начале своих разработок вы имели научное руководство? – спросил Юрий Александрович, доставая курительную трубку.
- Да, вы правы, следует об этом вспомнить, - продолжал я. - Яркой иллюстрацией отношения научной среды к теме предвидения будущего могут стать мои отношения с первым научным руководителем. Он был человеком хорошим. Вместе с этим, когда я раскрыл ему свою идею предвидения будущего в измененных состояниях сознания, он,  после короткой паузы, сразу же сделал попытку поменять мое отношение к теме. Вначале его внешность была пропитана самоуверенностью, всезнанием и убежденностью, что я занят глупыми  мыслями. Он, видимо, был уверен, что сможет легко меня склонить на свою сторону. Потом, когда убедился в моей непреклонности, стал говорить, что тема очень необычна, что нет научной базы, что можно данной работой похоронить свой авторитет ученого в самом начале карьеры. Потом сошел на то, что тему могут сделать закрытой, а защита работ в таком режиме очень хлопотное дело. Я же убеждал его, что тема стоит того. В одно мгновение он даже допустил образ в свое сознание, что мы выносим тему на ученый совет. На его лице читалось, что он уже представил себя вместе со мной в гуще научных споров, где есть как минимум два сильно встревоженных лагеря: противников и сторонников темы. Но после очередной паузы он все же попросил меня подумать. И только после того, как я положил на стол перед ним четыреста долларов за будущие первые его рецензии на мою работу, он дал добро. Дальше его участие заключалось в том, что он раз в месяц читал написанное мною и делал пометки общего плана. Когда же деньги и время вышли, наши отношения прекратились как-то сами по себе. Мы оба, видимо, понимали, что тема предвидения нас не объединяет.
- А не приходилось ли вам замечать, что в науке нужна смелость, как и в любом другом деле? – спросил Юрий Александрович, доставая трубочный табак, что он всегда делал медленно и с чувством достоинства. – В науке ведь помимо объема мозгов, то есть мыслей, необходимо еще сметь мыслить то, что выходит за пределы чего-то, молча кем-то дозволенного. Никто это дозволение и не создает, оно как-то само появляется, и все знают, что научное сообщество может принять, а чего нет. Более того, большинство ученых мыслят то, что наперед известно всем и будет гарантированно принято, что не вызовет особенного возражения, удивления, восхищения или зависти.
- Да! – поддержал его я. – Мысль о новом не может состояться без необходимого на то мужества, так как новое разрушает пусть и кажущуюся, но стабильность мира. Потому научное сообщество, стремящееся быть цельным, всеми силами старается не выходить за рамки традиционного мышления. А если и делаются открытия, то эти открытия тоже в рамках принятых границ. И потому после защиты таких диссертаций или публикации книг все спокойно и чинно говорят о значимости темы, подвиге ученого и его заслугах перед наукой, благодаря проделанной работе. А потом пьют за это и закусывают. Данная процедура постоянно поддерживает их значимость в их же собственных глазах. Когда же они остаются одни, или в узком кругу друзей глушат водку, понимая ничтожность собственной жизни, то остается их только пожалеть. Пожалеть можно и меня, так как недостаток мужества я в себе тогда тоже наблюдал.
- Ну, вы к себе слишком критичны, Сергей Антонович, - возразил Юрий Александрович, закуривая трубку.
- Нисколько нет. Ели бы я тогда сделал все возможное, то сегодня, вероятнее всего, я был бы не здесь, а там, где мне подсказывало мое чувство будущего, с которого мы и начали наш разговор.
- Возможно, это и хорошо. Возможно, это была мудрость с вашей стороны, - подхватил Юрий Александрович, раскурив свою трубку, и по комнате начал расходиться запах его табака.
Вечерело. Пора было что-то перекусить. Достали вино, рыбу, фрукты и орехи. Наручная почта выдавала избыточную активность в сети. Я видел на дисплее общее количество дискуссий, которые поддерживал мой автоответчик. Цвета индикаторов говорили, что значительная часть из них носила деструктивный характер, и можно было предположить, что назревает что-то для меня не вполне традиционное. То, что может нарушить равномерный ритм  моей жизни последних лет. Той жизни, в которой было место завершения работы по созданию национальной технологии предвидения будущего. Жизни, в которой уже несколько лет не реже раза в месяц собирались ученые и политики со всего мира. Но в связи с тем, что мне совершенно не хотелось ввязываться в сеть, которая иногда поддается нашему влиянию, тем самым, изменяя наше будущее, я сказал себе, что я беседую со старым другом, и сегодня сеть поживет без моего участия.
Одновременно с этим я чувствовал потребность обобщить прожитое в последние двенадцать лет, и начавшийся разговор о прошлом, должен был состояться именно сейчас, так как именно сегодня происходит что-то важное, что-то такое, после которого начинается новая жизнь. Начать же правильно что-то новое мне хотелось только после подведения черты под старым.